Página inicial
Sobre o projeto
Notícias médicas
Para autores
Livros licenciados sobre medicina
<< Anterior Próximo >>

Assunto - ação - palavra (para o problema do simbolismo em um jogo de representação)

Em quase todas as descrições de brincadeiras infantis, uma de suas características é o uso de objetos em brincadeiras. Ao mesmo tempo, os objetos envolvidos pela criança no jogo, por assim dizer, perdem o significado usual e adquirem um novo e brincalhão, de acordo com o qual a criança os chama e executa ações com eles. Exemplos desse jogo renomeando objetos e seu uso são amplamente conhecidos: uma varinha retrata um cavalo em um jogo, e a criança não apenas o monta, mas também o aquece e o alimenta, cuida dele; um pequeno bastão fino pode representar no jogo um termômetro, um plugue, um lápis e muito mais; um cubo - um copo, ou talvez algo comestível - um bife, uma maçã, mas também pode servir para imaginar um carro ou qualquer objeto que se mova ao longo de um avião.

A variedade de uso de alguns itens como substitutos de outros é bastante ampla, e isso deu origem a uma ampla variedade de interpretações. Alguns autores acreditavam que tudo pode ser tudo em um jogo e via nisso uma manifestação da vivacidade especial da imaginação das crianças; outros acreditavam que havia limites para esse uso lúdico de objetos, limitados pela semelhança externa entre o sujeito designado e o designado.

Como é sabido, J. Piaget colocou o problema do simbolismo em todo o jogo, conectando-o ao desenvolvimento da inteligência representativa, cuja principal premissa, em sua opinião, é o surgimento de um símbolo, ou seja, a relação entre o significado e o significante. Ele também pertence à distinção entre linguística de um símbolo e um sinal. Pelo símbolo J. Piaget significa designado individualmente, contendo os elementos da imagem do objeto desejado. Na história da escrita, o processo de transição do simbólico para o realmente assinado foi estudado em detalhes suficientes.

Antes de prosseguir com a descrição e análise dos materiais disponíveis sobre a questão de substituir um objeto em um jogo por outro, ou seja, o problema do simbolismo em um jogo, é necessário fazer algumas observações preliminares que devem esclarecer a questão de onde a criança desenha a própria possibilidade de simbólica. use itens.

É difícil imaginar o desenvolvimento de uma criança moderna fora de seu ambiente com brinquedos.

De qualquer forma, já é muito cedo, antes que a criança comece a fazer vários movimentos manuais com objetos, vários objetos são usados ​​para pendurá-la no berço, que são usados ​​para visualização, para o exercício de dispositivos sensoriais. Então, por exemplo, um chocalho é dado à criança nas canetas. Um chocalho é um objeto feito especialmente por adultos para que a criança se exercite na ação de acenar o objeto. Esta ação já é como se programada por adultos no desenho de chocalho. Como uma criança nessa idade ainda não pode ser mostrada em ação, sua formação ocorre em objetos especialmente projetados. Uma criança toma posse de um chocalho, em princípio, da mesma maneira que faz com qualquer objeto para o qual são atribuídos certos métodos de ação socialmente desenvolvidos. O chocalho não representa nada e não substitui nada. Assim, dentre os brinquedos que os adultos oferecem à criança, existem simplesmente objetos destinados ao desenvolvimento da coordenação visual-motora e projetados de modo a conter a possibilidade de auto-reforço da maneira de agir com eles. Ações circulares e repetidas são ações típicas com esses objetos.

Mas existem entre os objetos oferecidos às crianças e aqueles que são objetivamente imagens de objetos reais. Por exemplo, bonecas ou imagens de animais - cavalos, galos, etc. Eles, como chocalhos, devem causar certas ações na criança, por exemplo, a ação da pressão, na qual emitem um som, rangem. No estágio inicial, eles, é claro, ainda não agem como imagens de objetos reais, mas em algum momento devem agir como tal. Em algumas condições, um galo costumava se tornar uma imagem e, em outras, um pequeno carro de brinquedo. Há razões para acreditar que uma variedade de bonecas é o brinquedo universal que primeiro adquire a função de imagem. Não é difícil encontrar exemplos de como, durante o banho, uma criança recebe muito cedo uma boneca de borracha ou plástico que se banha com ela, que é enrolada em uma fralda e colocada ao lado da criança para dormir ou ao mesmo tempo alimentada, trazendo uma colher de comida para a boca. Isso acontece em uma atividade conjunta com adultos, a transformação de um brinquedo figurativo de um objeto em um brinquedo em si. Nesse caso, o nome de um objeto e suas várias imagens (um cachorro de verdade correndo pela sala, um cachorro de brinquedo, um desenho de um cachorro em um livro) tem a mesma palavra.

Deve-se ter em mente que as crianças modernas começam muito cedo a olhar para os livros ilustrados que retratam objetos conhecidos por elas ou completamente desconhecidos, e os adultos os chamam pelos nomes correspondentes. Com todos esses exemplos, queremos enfatizar que a criança moderna vive não apenas no mundo dos objetos pelos quais suas necessidades são atendidas (xícaras, colheres, sapatos, sabonete, toalha etc.), mas também no mundo das imagens e até dos sinais. O processo de transformar um objeto em um brinquedo é o processo de diferenciação do significado e significante e o nascimento do símbolo. Às vezes, parece-nos que esse processo está ocorrendo espontaneamente. Essa impressão de espontaneidade é o resultado da espontaneidade, desordem na atividade conjunta de um adulto com uma criança no domínio dos símbolos. Ao considerar todos os materiais relacionados à simbolização, você deve sempre ter isso em mente.

Um dos primeiros estudos experimentais conhecidos dedicados ao estudo da função simbólica é o estudo de G. Getzer (N. Hetzer, 1926). Ela partiu da suposição absolutamente correta de que uma certa “maturidade” da função simbólica é necessária para a prontidão para a escolarização. De fato, tanto o domínio da leitura quanto a assimilação dos princípios da aritmética exigem uma atitude em relação ao signo, denotando uma certa realidade. Tendo estudado várias formas de função simbólica - desenhar, projetar, brincar e usar sinais, Getzer chegou à conclusão de que mesmo com três anos de idade pode dominar a combinação arbitrária de signo e significado. Com base em sua pesquisa, ela considera bastante possível começar a ler as instruções muito antes do que é aceito atualmente.

Em conexão com o interesse no desenvolvimento da função do sinal, que é expressa na linguagem escrita, L. S. Vygotsky conduziu um estudo da gênese da linguagem escrita. Este estudo contém materiais que são interessantes em termos de formação de uma função simbólica.

Aqui está um trecho completamente relacionado a esta edição de um artigo de L. S. Vygotsky: “Tentamos experimentalmente”, escreve L. S. Vygotsky, “estabelecer esse estágio peculiar de escrita de sujeitos em uma criança. Montamos experimentos na forma de um jogo no qual indivíduos, bem conhecidos por objetos infantis, condicionalmente, como uma piada, começaram a designar objetos e pessoas que participavam do jogo. Por exemplo, um livro reservado significa uma casa, chaves - crianças, um lápis - uma babá, um relógio - uma farmácia, uma faca - um médico, uma capa de um tinteiro - um taxista, etc. Em seguida, uma história simples é mostrada às crianças com a ajuda de gestos gráficos nesses objetos. o que é extremamente fácil para as crianças lerem. Por exemplo, um médico chega em casa em um táxi, bate, a babá o abre, ele escuta as crianças, escreve uma receita, sai, a babá vai à farmácia, volta, dá remédio para as crianças. A maioria das crianças, mesmo com três anos de idade, lê com facilidade um registro tão simbólico. Crianças de quatro a cinco anos leem um registro mais complicado: uma pessoa caminha pela floresta, um lobo o ataca, o morde, uma pessoa escapa, o médico ajuda, ele vai à farmácia e depois para casa. Além disso, vale ressaltar que a semelhança de objetos não desempenha nenhum papel perceptível na compreensão desse registro de assunto. O fato é que esses objetos permitiram um gesto apropriado e poderiam servir como um ponto de aplicação para ele. Portanto, coisas que claramente não estão relacionadas a essa estrutura de gestos são rejeitadas pela criança com completa categorização ”(1935, p. 79). Neste estudo, como nos parece, o problema da função de uma ação (neste caso, um gesto) já foi colocado no estabelecimento da relação entre uma palavra e um objeto.

Materiais interessantes e importantes para resolver esta questão estão contidos no estudo de G. D. Lukov (1937), cujo assunto foi o estudo da consciência da criança sobre a fala no jogo. G. D. Lukov aplicou em sua pesquisa a técnica original de dupla renomeação de objetos no jogo. Sob a orientação do pesquisador, as crianças desenvolveram um jogo de histórias com maior probabilidade de ser Yesser do que baseado em papéis. As próprias crianças não desempenharam nenhum papel durante o jogo, mas controlaram as ações dos brinquedos que desempenhavam as funções de pessoas e objetos necessários durante o jogo à medida que a história se desenrola. O número de objetos que poderiam desempenhar os papéis de adultos ou crianças necessários durante o jogo e substituir objetos foi especificamente limitado para forçar as crianças a usarem os objetos selecionados pelo pesquisador para substituí-los.

Todos os itens envolvidos no jogo foram divididos em duas categorias: a primeira - itens que fixaram estritamente maneiras de usar a criança na prática pré-jogo; o segundo - itens que não possuíam um método de uso estritamente fixo. Como durante o desenvolvimento do jogo não havia brinquedos substitutos suficientes, o pesquisador ofereceu às crianças para substituir os objetos de sua escolha, enquanto tentava descobrir como as crianças reagiriam aos substitutos oferecidos a elas. Depois que o jogo foi implantado e as crianças fizeram a primeira substituição dos itens necessários pelos itens do jogo, chamando-os de nomes correspondentes, o pesquisador mudou o curso do jogo para que novos personagens e itens fossem necessários, e como o número de brinquedos era limitado, as crianças receberam a tarefa use objetos já envolvidos em uma nova função e adote seu novo nome de acordo com isso.

Assim, um objeto com o qual uma criança tinha um determinado uso e nome de um jogo substituiu um objeto no início do jogo e, portanto, a criança chamou um nome diferente e, em seguida, o mesmo objeto deveria ter substituído um objeto completamente diferente e, ser chamado outro nome de acordo.

Por exemplo, ao usar e renomear pela primeira vez, cavalos de brinquedo e um cachorro serviam como crianças no jardim de infância, e na segunda fase do experimento que eles tinham que realizar: um cavalo como cozinheiro que preparava o jantar na cozinha e um cachorro como cavalo que precisava ser atrelado a uma carroça e vá buscar leite para as crianças. Certamente, esse experimento é um tanto artificial, embora provavelmente não seja mais artificial do que muitos outros experimentos geralmente realizados com crianças. Sua artificialidade foi removida por sua atitude em relação ao jogo das crianças: enquanto as crianças mais novas geralmente entram no jogo com dificuldade, as crianças a partir dos cinco anos entram facilmente no experimento e adquirem o caráter de um jogo comum.

Observamos apenas algumas características do comportamento das crianças reveladas por G. D. Lukov nessa situação experimental. As crianças do grupo mais jovem (3; 0-4; 0) não selecionam independentemente substitutos para os objetos e personagens necessários no jogo. Eles são passivos e se submetem à iniciativa do pesquisador, concordando com suas propostas, e de alguma forma agem de acordo com elas. A tarefa de alterar ativamente a função de um objeto de forma independente por uma criança não é realizada. As coisas aparecem para a criança em seu uso e propósito, que elas adquiriram no processo de ações anteriores com ela. “Um cubo, cilindro ou bola é para objetos de uma criança que podem ser jogados, colocar um em cima do outro, rolados etc. e um cavalo - para aproveitar, alimentar etc. etc. Portanto, uma coisa é facilmente chamada de novo nome por uma criança. e com a mesma facilidade, essa coisa perde seu novo propósito para a criança e novamente aparece para ela naquele propósito que tinha antes de ser incluída nessa situação de jogo ”(1937, p. 50).

Resumindo os dados obtidos em experimentos com as crianças mais novas, G. D. Lukov chega à conclusão de que “nem uma palavra, nem o nome de uma coisa determina a maneira de usá-la, mas a coisa em si para a criança atua em nossa situação de jogo, principalmente do lado de fora. de seu uso, que lhe é atribuído para essa coisa de fato, e não nominalmente ”(ibid., p. 53). Crianças dessa idade, por um lado, mudam muito facilmente após o experimentador o objetivo das coisas no jogo e seus nomes; por outro lado, apenas em casos muito raros, retêm seu novo uso e nome do jogo por um longo tempo, retornando constantemente ao original. , modo de ação pré-jogo com o assunto e seu nome anterior.

O quadro muda significativamente durante a transição para um experimento com crianças em idade pré-escolar média (5; 0). Essas crianças muito animadas atendem à proposta do pesquisador, brincam com interesse, muitas vezes complementam o jogo com suas melhorias. Eles já têm seu próprio plano de jogo. Às vezes, as crianças se oferecem para jogar outro jogo, porque não gostam desse jogo. Eles mesmos estão buscando ativamente entre os brinquedos propostos a substituição de personagens ou objetos e, se não os encontrarem, concordam com as sugestões do pesquisador, embora com alguma dificuldade.

Isto é especialmente verdade para brinquedos de plotagem. Assim, os próprios jogadores acham possível que as crianças do jardim de infância desenhem cubos, mas os cubos não são suficientes e, quando o pesquisador propõe que o cachorro e o cavalo retratam as crianças, isso causa resistência. Se as crianças concordarem, então com um sorriso, e quanto menos o item substituto corresponder à pessoa que está faltando no jogo, mais riso isso causa para as crianças. A segunda renomeação é igual à primeira. As crianças às vezes concordam e às vezes resistem à sugestão do pesquisador, mas, tendo aceitado, a mantêm no jogo futuro. No entanto, ao substituir um item por outro, a limitação da possibilidade de tal substituição é claramente expressa. G. D. Lukov escreve: “Nem tudo pode ser tudo.;

Um pino alto pode se tornar um professor, mas um pino pequeno não pode se tornar ela; o papel da criança pode ser desempenhado por um cavalo de brinquedo, mas para isso, por exemplo, uma bola de madeira etc.

O que está por trás da atitude seletiva de uma criança em relação às coisas? Por que uma coisa pode ser um cavalo e a outra não? É bastante óbvio que a condição de um brinquedo substituir outro não é uma semelhança externa (um cavalo não se parece com uma criança, mas um cubo - como um carro), mas a capacidade de agir de uma certa maneira com essa coisa. Por exemplo, um cavalo pode agir como uma criança: pode ser sentado, colocado na cama, feito para tropeçar e cair, etc., mas isso não pode ser feito com uma bola que não tem coordenadas fixas, cuja ausência limita as possibilidades de agir com ele. . A partir disso, vemos que as propriedades físicas dos objetos (como elas podem ser colocadas, colocadas) limitam, em certa medida, as possibilidades de ação com elas ”(1937, p. 65).

Resumindo, G. D. Lukov aponta que crianças de cinco a seis anos de idade são menos fáceis do que as mais jovens para concordar com uma mudança no uso de objetos em uma situação de jogo: elas não são indiferentes às propriedades objetivas do objeto, bem como a sua finalidade, que apareceu em atividades anteriores uma criança Por outro lado, depois de mudar a maneira de agir com um objeto e seu nome, a criança mantém firmemente um novo objetivo de jogo para esse objeto, mesmo que não esteja diretamente de acordo com o uso original antes do jogo. Decisiva aqui é a inclusão dessa coisa na ação do jogo da criança e, assim, no sistema de relações com outros objetos da situação do jogo.

Esse sistema de conexões de jogos, obviamente, determina o nome do jogo, que já é bem preservado entre as crianças do grupo do meio, em contraste com as crianças do grupo mais jovem, que apenas concordaram com esse nome. Portanto, o uso do nome aqui também depende de como a criança pode agir com a coisa. No entanto, essa possibilidade de agir como uma coisa, essa experiência generalizada de uma criança, fixada para ele em uma palavra, agora, por sua vez, podem afetar o uso de um objeto. Uma criança já pode agir com uma coisa, obedecendo a uma tarefa de jogo.

A natureza do jogo das crianças mais velhas é basicamente a mesma das crianças de meia idade, mas com alguns recursos. Para eles, o modo de ação do jogo em relação ao substituto é muito estável, mais estável do que para crianças mais novas. Эта устойчивость употребления и называния вещи соответственно игровому плану характерна как для оформленных, так и для неоформленных предметов, хотя дети иногда и не очень охотно переименовывают в первый раз неподходящие предметы, которые трудно употреблять согласно новому названию. По собственной инициативе дети почти никогда не производят вторичной замены, стараясь сохранить на всем протяжении игры строго фиксированное назначение. Поэтому первоначально попытка экспериментатора разрушить принятое игровое назначение вещей и заменить его другим наталкивается, как правило, на некоторое сопротивление.

Но после нескольких таких изменений дети охотно идут на дальнейшие вторичные переименования. Уловив к концу игры общий принцип, подсказываемый экспериментатором, дети начинают по собственной инициативе изменять назначение предметов в игре, превращая само переименование предметов и смену их употребления в самостоятельную игру, выходя за пределы разыгрываемой ситуации и даже разрушая ее. Г. Д. Луков пишет: «Это — новая игра, которая не существует еще для детей более раннего возраста. Всякая, особенно необычная замена вызывает смех всех участников игры; все внимание направлено теперь на соотношение игровых способов действия с предметом. Причем собственные реальные свойства самого предмета как бы не принимаются больше в расчет. Для детей, таким образом, совершенно явно выступает условность игрового назначения всех включенных в игру предметов» (1937, с. 73). А следовательно, и их называния, добавим мы.

Предложенная Г. Д. Луковым экспериментальная модель дает возможность представить себе те изменения, которые происходят в структуре связей между предметом, способом действия с ним и словом. На наших глазах происходит, во-первых, отрыв способа употребления предмета от конкретной вещи, за которой этот способ первоначально закреплен, и, во-вторых, отрыв слова от предмета. На этой основе происходит как бы переворачивание структуры «действие — предмет — слово» в структуру «слово — предмет — действие».

В силу сложности предложенной в методике Г. Д. Лукова ситуации, вероятно, имеет место своеобразный временной сдвиг, так как реально этот процесс движения от слова к предмету и действию с ним происходит в реальной жизни раньше.

Дальнейшее исследование отношений между предметом, действием и словом было проведено нами. Основные задачи исследования заключались, во-первых, в сравнительной оценке переименования внутри и вне игровой ситуации и, во-вторых, в выяснении роли слова в действиях ребенка с предметом. Были проведены три взаимосвязанные серии экспериментов, в которых приняли участие дети всех возрастных групп дошкольного периода развития.

В первой серии, которую мы назвали игрой в переименование, перед ребенком на столике помещался ряд предметов, и ребенок, по предложению экспериментатора, называл предметы другими названиями, переименовывал их. Для того чтобы быть уверенным в том, что предмет действительно воспринимается и именно этот предмет переименовывается, ребенок держал его в руках и смотрел на него во время переименования.

Для переименования предлагались следующие предметы и игрушки: кубик, коробочка, мячик, автомобиль, собачка, кукла. Предметы эти обладают различной степенью функциональной определенности. В качестве новых названий предлагались названия самых различных предметов: и такие, которые фактически часто встречаются в играх (например, карандаш предлагалось назвать ножом или ложкой, коробку — домом, мячик — яблоком и т. д.), и такие, которые находятся в явном противоречии с предметом (например, коробка — лошадь, кукла — мячик или автомобиль).

Опыт протекал следующим образом: ребенок усаживался за стол, на котором находились предметы. Экспериментатор давал в руки ребенку предмет и спрашивал о его названии:

«Что это?» После ответа ребенка экспериментатор говорил:

«Скажи, это...» (нож, автомобиль и т. д.). После того как ребенок называл предмет в первый раз другим названием, ему предлагалось повторить новое название несколько раз, после чего ребенку предлагался другой предмет, с которым повторялось то же самое. Таким образом, в этой серии переименование производилось вне игрового использования предметов.

Во второй серии ребенку предлагались четыре предмета и их игровые наименования. После того как ребенок повторял игровые наименования предметов, ему предлагалось произвести ряд действий с предметами. Предлагались следующие предметы: карандаш, который назывался ножом; мяч — яблоком; автомобиль — домиком и кубик — собачкой. После повторения ребенком игровых названий предметов экспериментатор предлагал произвести с предметами ряд действий: 1) «Дай собачке яблоко»; 2) «Отрежь кусочек яблока»; 3) «Поставь собачку в домик». Если при предложении произвести действие ребенок действовал с предметами не в соответствия с игровым наименованием или отказывался действовать с предметом, то экспериментатор напоминал ребенку об игровом значении предметов и вторично предлагал произвести действие.

Предметы для действий с ними и их игровое наименование подбирались нами таким образом, чтобы с одними из них — карандаш (нож) и мяч (яблоко) — необходимые действия произвести было легко, а с другими — кубик (собака) и автомобиль (дом) — несоответствие между предметом и его игровым употреблением было бы более значительным и резким.

Третья серия была аналогична второй, но в ней более резко расходились доигровое и игровое употребление предметов. Для игры предлагались кукла и бумага, сохранявшие свое реальное значение на протяжении всего опыта. В дополнение к этим предметам предлагались карандаш в качестве ножа, нож в качестве карандаша и молоток в качестве колбасы. Ребенок должен бы произвести ряд действий: отрезать кусочек колбасы и дать кукле; нарисовать кукле шарик и домик; отрезать кусочек бумаги и завернуть в нее колбасу. В том случае, если ребенок осуществлял действие с предметом, не руководствуясь его игровым переименованием, экспериментатор спрашивал у ребенка, чем он осуществляет действие, и напоминал об игровом значении предметов.

Усложнение здесь заключалось в том, что игровое употребление предмета происходило в конфликтной ситуации, при наличии реального предмета (резать карандашом при наличии ножа и рисовать ножом при наличии карандаша).

Как ясно из описанных методик, все эти серии взаимно связаны и дополняют одна другую — от простого переименования без необходимости игрового употребления предметов к переименованию с необходимостью действия в соответствии с игровым переименованием в обычной и затрудненной конфликтом ситуации.

Через каждую серию было проведено всего по 40 детей — трех-шестилетнего возраста, по 10 детей каждого возраста. Через все серии проводились одни и те же дети. Всего, таким образом, было сведено 120 протоколов, которые и послужили материалом для анализа8.

Приведем некоторые, наиболее типичные примеры по всем сериям эксперимента.

Уже у детей трехлетнего возраста простое переименование не вызывает особых затруднений. Большинство детей легко принимает предлагаемые им новые названия предметов. Из 10 детей 6 называли все предметы другими названиями, предлагавшимися экспериментатором.

Так, Таня (3; 5) все новые названия принимала и называла предметы новыми названиями. При предложении назвать собаку автомобилем говорит: «Автомобиль». На вопрос экспериментатора: «Что это?» — Таня заявляет: «Это собачка» — и сразу же поправляется: «Это автомобиль». Игорь (3; 9) все предметы называет новыми названиями без затруднения и только при переименовании собачки в куклу произносит: «Кукла», но здесь же добавляет: «Я видел, как одна собачка хвостиком виляла». На вопрос экспериментатора: «Что это у нас?» — Игорь отвечает: «Собака».

Лишь у двух детей обнаружилось явно выраженное нежелание называть другими названиями некоторые предметы.

Так, Ира Б. (3; 0) некоторые переименования принимает легко, а некоторые вызывают у нее протест. При переименовании собаки в куклу Ира говорит: «Это кукла. Ав-ав-ав!» Эксп.: «Кто это?» Ира: «Это собачка». Эксп.: «Скажи: это кукла». Ира: «Нет! Это собачка, ее погладить. Это соба-а-а-чка! Ав-ав!» Эксп.: «Это кукла». Ира: «Не-ет, не-ет, это собачка. Ав-ав!» (Ставит собаку на стол, вертит ей хвостик.) При переименовании коробки в тарелку Ира протестует: «Нет, нет, не тарелка. Я не хочу». Эксп.: «Скажи: это тарелка». Ира: «Нет, не тарелка». Эксп.: «Скажи, где у нас тарелка?» Ира: «Нету». Аналогичным образом ведет себя Ира при переименовании собаки в автомобиль, коробки в автомобиль, коробки в лошадь.

Ира С. (3; 0) протестует при переименовании мячика в яблоко. «Разве мячики бывают яблоки?» — заявляет она на просьбу назвать мячик яблоком. Эксп.: «Ирочка, что это у нас?» — Ира: «Яблоко. Я буду в мяч играть!». При переименовании мячика в собаку Ира хватает со стола игрушечную собачку и говорит: «Да вот она, собака-то». Подобным образом Ира ведет себя только в некоторых случаях. Переименование карандаша в ложку,нож, молоток, кубика в дом, яблоко, молоток, автомобиля в трамвай производит легко.

Таким образом, у самых младших трехлетних детей (Ире Б. и Ире С. ровно по 3 года) встречаются затруднения главным образом при переименовании сюжетных игрушек. Можно предположить, что эти дети в интересующем нас отношении находятся еще на стадии, характерной для более раннего возраста, где, по нашим данным, переименование вызывает несколько большие трудности, чем у детей трехлетнего возраста.

У детей четырехлетнего возраста мы вовсе не встречались с затруднениями при переименовании. Лишь одна Тамара (4; 4) не захотела переименовать коробку в автомобиль. Только после трехкратного предложения Тамара говорит раздельно: «Авто-мо-биль». У двух детей — Наташи (4; 7) и Жени (4; 3) была заметна своеобразная реакция при переименовании кубика в собачку. Обе эти девочки, называя кубик названием, предложенным экспериментатором, настойчиво смотрели на предмет, именем которого им предлагали называть кубик.

Таким образом, простое переименование у детей этого возраста не встречает никаких затруднений. Они легко вслед за экспериментатором называют предметы предлагаемыми экспериментатором игровыми наименованиями.

У пятилетних детей переименование также не вызывает никаких затруднений. С чисто внешней стороны пятилетние дети производят переименование в основном так же, как и четырехлетние. Однако у некоторых пятилетних детей уже заметно проявляется иное отношение к переименованию. Они начинают задавать вопросы относительно называния предметов, перебивая экспериментатора вопросом: «А это кто?», а иногда делают попытки сразу действовать с предметами согласно новому названию. Коля (5; 5) после переименования карандаша в ложку спрашивает, показывая на автомобиль:

«А это кто?», затем показывает на собачку и опять спрашивает: «А это кто?» Он же, переименовав карандаш в лошадь, показывает на автомобиль и еще раз спрашивает: «А это что будет?» Саша (5; 9) при переименовании коробки в дом перевернул коробку вверх дном; назвав ее тарелкой, перевернул и поставил ее вниз дном, а назвав автомобилем, повез коробку по столу. У некоторых пятилетних детей все же встречаются отдельные случаи «пассивного сопротивления» переименованию и отвлечения в сторону предметов, названия которых им предлагаются для переименования, если эти предметы находятся перед глазами.

Шестилетние дети совсем легко справляются с задачей переименования, соглашаются со всеми новыми названиями и называют ими все предметы. Случаи несогласия вовсе не встречались. Представляет интерес поведение одного мальчика — Саши, который не только сразу принимает новые переименования, но и действует с предметами в соответствии с ними. При переименовании карандаша в ложку: «Ха! Это ложка. Ам! (Подносит ко рту.) Какая ложка, кушать можно». В лошадь: «Это лошадь. Лошадь». (Делает движения, изображающие скачки лошади.) В нож: «Это нож. Надо им хлеб резать». (Делает движения резания карандашом.) В куклу: «Это кукла. Баю-бай». (Делает движения убаюкивания карандаша.) В молоток: «Молоток. Bom Тук-тук-тук!» (Стучит им по столу.)

При переименовании куклы в собаку этот же мальчик заулыбался, наклонил куклу: «Ав-ав! Эх ты, не кусайся.
Она попала под автомобиль. Эх ты, собачка, не попадайся под автомобиль». В мячик: «Какой-то неудачливый мячик мне купили, не подпрыгивает. Что ли его от потолка бить». При переименовании собаки в автомобиль: «Это у нас автомобиль, конечно. Би-би-би-би! Остановился автомобиль. Би-би... Это у нас... Я сам могу назвать кто. Это у нас заяц. Немножко только ушки приподнять». (Приподнимает ушки у собаки и показывает экспериментатору.) Так поступает Саша с каждым предметом, который переименовывается. У других детей такое отношение к переименованным предметам встречалось лишь в зачаточном состоянии. Хотя Саша являлся единственным ребенком, у которого в такой рельефной форме выражалось игровое отношение к переименованию, нам представляется, что это есть пример яркого, развернутого выражения той высшей ступени, которой достигают лишь дошкольники, совершенно свободно пользующиеся словом.

Эта серия экспериментов дает основание лишь для одного вывода. Фактический материал показывает, что уже в начале дошкольного возраста ребенок относительно свободно пользуется словом и на протяжении всего дошкольного возраста научается пользоваться им как названием предметов все более свободно. Вместе с тем слово все больше начинает включать систему возможных действий с тем предметом, который оно обозначает. Как совершенно правильно указывает Г. Д. Луков, «каждое слово для ребенка как бы содержит в себе возможную систему действий, а тем самым и особенность того предмета или явления, к которому он относит само слово. Связь слова с предметом и связь возможных действий со словом показывает, что слово по своему содержанию выступает для говорящего как образ действия с называемым предметом или явлением» (1937, с. 110).

Вторая серия по сравнению с первой имела два усложнения:

во-первых, ребенок должен был после того, как экспериментатор предложил новые названия предметов, назвать поочередно все предметы новыми названиями и, во-вторых, произвести ряд действий с предметами.

Как показывает фактический материал, называние предметов новыми названиями, предложенными экспериментатором в условиях предстоящего игрового использования их, имеет некоторые особенности. Дети разных возрастов справляются с этой задачей по-разному. Многие дети, называя предметы новыми названиями, делают ошибки, называя предмет или его собственным именем, или другим, но не тем, которое предложил экспериментатор.

Наибольшее количество ошибочных названий падает на младший возраст (3—4 года) и на называние кубика собачкой. Почти все младшие дети ошибаются именно в этом переименовании; у пятилетних детей количество ошибок уменьшается вдвое, а у шестилетних имела место только одна ошибка. Отнесение слова «нож» к карандашу и слова «яблоко» к мячу оказывается значительно более легким, чем отнесение слова «собачка» к кубику. Этими фактами опровергается утверждение некоторых психологов, что в игре все может быть всем и что ребенок с одинаковой легкостью, в силу якобы присущей ему живости фантазии, может назвать любой предмет любым названием.

Полученные факты позволяют предполагать, что переименование детьми предметов ограничено теми предметами, которые по своим реальным свойствам позволяют произвести требуемые новым наименованием действия. На протяжении дошкольного возраста происходит значительное расширение закрепленных за словом действий с предметом и его свойств, что и создает возможности более свободного, но все же ограниченного игрового переименования.

После того как ребенок правильно называл предметы предложенными экспериментатором названиями, опыт переходил во вторую фазу.

Во второй фазе экспериментов этой серии ребенок должен был произвести ряд действий с предметами в соответствии с их новыми названиями. Половина трехлетних детей, даже после того, как они приняли новые названия, испытывает затруднения при выполнении действий кормления собачки яблоком (кубика — мячом).

Ира С. (3; 0) на предложение экспериментатора: «Дай собачке яблоко» — не выполняет действия. «Какой собачке яблоко? Какая собачка-то?» Эксп.: «Где у нас собачка?» Ира (повертывается к собачке, стоящей на другом столе): «Вот собака». Эксп.: «А у нас где здесь собака?» Ира: «Вот». (Показывает на кубик.) Эксп.: «Дай этой собаке яблоко». Ира: «Какой собаке-то?» (Держит в руках кубик (собаку) и мяч (яблоко).) Не хочу я». Экспериментатор повторяет все условия игры и инструкцию. Ира, несмотря на настойчивые требования экспериментатора, не производит требуемого действия. Ира знает игровые наименования предметов, но действовать в соответствии с ними не может.

Надя А. (3; 0) после предложения экспериментатора дать собачке яблоко берет мяч, вертит его, смотрит на собаку (на другом столе), идет к ней и подносит мяч к морде. Эксп.: «А где здесь у нас собачка?» Надя возвращается, садится и молчит. Эксп.: «Где собака?» Надя (вздыхает): «Нету тут собаки. Нету тут собачки. Вот это (кубик) не собачка». Эксп.: «Это что?» Надя: «Ты скажи, скажи ты. Я не умею». Эксп.: «Это собачка». Надя: «А где у нее лицо?» Эксп.: «Вот это собачка (еще раз показывает на кубик), дай ей яблоко». Надя сразу протягивает мяч к кубику. Точно так же ведут себя еще трое детей.

Половина самых младших детей при необходимости действовать в соответствии с принятым новым названием отказываются от действия и вслед за этим отказываются и от нового названия предмета, хотя и знают его. Одна девочка, принимая новое название, подчеркивает условный характер действий.

Люба (после предложения экспериментатора берет мяч): «А где собачка-то? (Трогает кубик.) Вот это, да?» Эксп.: «Да». Люба протягивает мяч к кубику: «Понарошку, да?» Эксп.: «Отрежь кусочек яблока». Люба: «А где ножик-то?» (Берет карандаш.) Это? Режет им и заявляет: «Понарошку». Другие дети часто задают вопросы: «А где собачка?», «А где ножик?» и т. д.

Четырехлетние дети легче справлялись с задачей этой серии. Только двое детей отказывались от действий с кубиком как с собакой, реагируя на предложение экспериментатора так же, как и трехлетние в вышеприведенных выдержках из протоколов. Остальные дети выполняли действия.

Интересным является характер выполнения действий. Большинство детей производят это действие молча в виде движения яблока к кубику, иногда просто ставят рядом с кубиком (собачкой) мячик (яблоко). Только один Женя протягивал мяч к кубику, говоря: «На, собачка, яблоко!»

У пятилетних детей нет особенно заметного сдвига. Среди них также двое детей не производят действий с кубиком, как с собачкой. Однако из выполнявших действия детей никто уже не ставит просто мячик рядом с кубиком, все протягивают его к кубику.

Шестилетние дети все справлялись с задачами этой серии значительно свободнее. Среди них не было ни одного случая невыполнения действий. Все они действуют в соответствии с принятыми названиями предметов. Один мальчик — Саша по первому же предложению экспериментатора развернул совершенно самостоятельно игру в кормление собаки (кубика). Приводим этот протокол.

Эксп.: «Дай собачке яблоко». Саша: «Ну, кушай. Хочешь? Хочешь? Она говорит — разрезать». Эксп.: «Разрежь». Саша (берет карандаш, режет им мяч, подносит мяч к кубику. Все это проделывает очень быстро): «Ест, ест, ест. Все. Остались одни огрызки, огрызки она не любит. Пошла. Хочет поспать собачка, вон дом собачки. Иди в конуру. Ну, спи, спи. (Ставит кубик в дом.} Проснулась собачка. Меня нет. Хочет, чтоб я к ней пришел. Что ты хочешь, собачка?» Говорит за собачку: «Я хочу покушать». — «Хочешь те огрызки?» — «Я хочу их порезать». — «А ножа нет. Возьмем у соседей. (Берет карандаш.} Взяли. Только тупой, поточим у точильщика. 0-о-острый. Порезали огрызки». (Рубит карандашом по предполагаемым огрызкам.)

Таким образом, действия согласно переименованиям вызывают наибольшие затруднения у самых младших детей, которые не хотят производить эти действия, отказываясь при необходимости их производить от принятого до начала действия игрового названия предмета. Это противоречие, в котором побеждает непосредственно данный предмет и связанное с ним действие, во второй половине дошкольного детства сглаживается и становится почти совершенно незаметным, иногда проявляясь лишь в способе действий с переименованными предметами.

Во второй серии наших опытов использовались все предметы, входившие и в первую серию. Таким образом, есть возможность сопоставить результаты первой серии с результатами второй. Если проанализировать простое переименование тех предметов, с которыми проходил эксперимент во второй серии, то оказывается, что в первой серии переименование «нож — карандаш» принимается всеми детьми трех лет; «кубик — собака» не принимается только одним ребенком; «мячик — яблоко» не принимается также только одним ребенком; «автомобиль — дом» принимается всеми детьми. У детей четырехлетнего и старших возрастов переименование этих предметов вовсе не встречает затруднений.

Во второй серии при необходимости действия в соответствии с переименованием кубика в собаку половина самых младших детей сопротивляется этому, а у второй половины детей, которая производит это действие, оно по способу своего выполнения не соответствует переименованию. Особенно ярко это видно на действии кормления кубика (собаки) мячиком (яблоком). Другое действие — резание карандашом (ножом) мячика (яблока) — принималось и производилось почти всеми детьми правильно, т. е. дети действительно действовали карандашом, как ножом, т. е. резали яблоко. Лишь очень немногие дети, производя действие резания карандашом, действовали с ним не как с ножом, а как с карандашом. Так, Ира (3; 0) не режет мячик, а ковыряет его острием карандаша, Саша (4; 9) чертит карандашом по мячу, держа его в перпендикулярном положении к поверхности мяча.

Итак, перед нами следующие факты: 1) простое переименование кубика в собачку, карандаша в нож принимается почти всеми детьми; 2) действие с карандашом, как с ножом, принимается детьми и по способу своего выполнения приближается к действию резания ножом, лишь немногие дети составляют исключение; 3) действие с кубиком, как с собакой, половиной детей младшего возраста вовсе не принимается, а у другой половины не превращается в действие кормления; у старших детей это действие принимается и начинает по способу своего выполнения походить на действие кормления.

Эти факты свидетельствуют о том, что введение переименования в ситуацию игрового использования предмета резко повышает сопротивление переименованию, особенно в тех случаях, когда игровые действия противоречат установившимся в прежнем опыте способам действий и не находят себе поддержки в свойствах игрового предмета.

Для того чтобы проверить взаимоотношения между системой связей непосредственного названия данного предмета с действиями и условного нового названия предмета с действиями, мы предприняли третью серию экспериментов, целью которых было показать, что неприятие детьми трехлетнего возраста кубика вместо собаки является не случайным фактом, что через такие отношения проходит всякое игровое употребление предмета. Опыт заключался в следующем. Детям в качестве игровых предметов предлагались карандаш, нож и молоток — все предметы с достаточно выявленной и определенной системой действий. Эти игровые предметы предлагались для игры с куклой и листом бумаги, значение которых во время опыта не менялось. Детям предлагалось использовать в игре карандаш в качестве ножа, нож в качестве карандаша и молоток в качестве колбасы и произвести ряд действий в соответствии с новым игровым назначением предметов.

По нашим предположениям, наличие среди предметов одновременно карандаша и ножа, используемых в игре — один в качестве заместителя другого, — должно усиливать связи предмета и его доигрового использования и тем самым яснее обнаружить взаимоотношения между системой связей предмета с действиями и слова с действиями. Наши ожидания оправдались.

Все случаи использования предметов можно разделить на три способа. К первому относятся случаи использования предмета в соответствии с его игровым переименованием; ко второму — случаи использования, возникающие в результате борьбы между двумя предметами; к третьему — случаи непринятия предмета в соответствии с игровым переименованием, т. е. использование предмета по прямому назначению.

Первый способ не нуждается в иллюстрировании. Во всех отнесенных сюда случаях дети сразу брали предмет в соответствии с его игровым переименованием и производили им необходимые действия: резали карандашом и рисовали ножом.

Для второго способа характерна борьба между доигровым и игровым употреблением предмета. Приведем примеры:

Ира С. (3; 0) на предложение экспериментатора: «Нарисуй кукле шарик и домик» — протягивает руку за карандашом. Останавливается и берет ножик, говоря: «Это карандаш». Рисует ножом, говорит: «Нарисовала». Более ярко эта борьба выражена у Наташи К. (4; 7). После предложения экспериментатора Наташа смотрит на него, улыбается, берет нож: «А я не умею дом рисовать». Эксп.: «Нарисуй только шарик». Наташа берет карандаш и рисует карандашом. Эксп.: «Чем ты рисуешь?» Наташа долго не отвечает, молча берет нож, но не рисует им, а начинает резать лежащий на столике молоток. Наташа В. (5; 5) берет сначала нож, потом карандаш. Спрашивает: «Понарошке?.. Или по правде?» Эксп.: «Как, ты думаешь, надо сделать?» Наташа: «По правде. {Чертит карандашом в воздухе над бумагой.) Все!» Эксп.: «А где же шарик?» Наташа: «Я понарошке». Эксп.: «А чем ты рисовала?» Наташа: «Вот этим». (Показывает карандаш.)

В случаях неприятия предмета в новом качестве дети или сразу действуют с предметом по прямому назначению, или, начиная так действовать, решительно отказываются от игрового употребления, переходя к нему только после напоминания экспериментатора.

Ира С. (3; 0) на предложение отрезать кукле кусочек колбасы берет сразу же нож и режет им молоток. Эксп.: «Что ты режешь?» Ира: «Это нож. Это у нас нож!» (Продолжает резать.} Эксп.: «Где у нас нож?» Ира (берет карандаш): «Это (Тут же берет нож.) Это будет нож». (Режет им карандаш.} Экспериментатор повторяет условия игры. Ира: «Нет, это нож будет (о ноже), а это карандаш». (Опять режет карандаш.) Эксп.: «А ты другим ножиком отрежь». Ира (берет карандаш, режет им): «На! Большой кусок!» (Дает кукле.)

Ира Б. (3; 0) не приняла переименования даже после двукратного напоминания экспериментатора об игровом названии предметов и возмущенно реагирует: «Но-ож!» (о ноже). «Это не нож (о карандаше), а вот он» (о ноже). Сережа на предложение отрезать кусочек колбасы режет ножом молоток. Эксп.: «А чем ты режешь?» Сережа: «Ножиком». Эксп.: «А где у нас нож?» Сережа: «Вот он». (Показывает на нож.) Только после напоминания экспериментатора об условиях игры он соглашается произвести действие в соответствии с переименованием. Саша К. (6; 0) на предложение экспериментатора режет ножом молоток. Эксп.: «А чем ты режешь?» Саша: «Ножом». Сам говорит после этого: «А вот нож», (Берет карандаш и режет карандашом.)

Если объединить все случаи принятия игрового переименования как сразу, так и после сопротивления и сопоставить их со случаями полного отказа, то мы получим следующую картину (количество детей дано в %):

в 3 года принимают 28, не принимают 72

» 4 » » 55 » 45

» 5 лет » 45 » 55

» 6 » » 50 » 50

Эти данные с достаточной ясностью показывают, что в условиях усложненной ситуации значительно возрастает количество детей, не принимающих игрового употребления предметов. Если во второй серии карандаш в качестве ножа принимается всеми детьми, то в данном эксперименте это действие принимает только половина детей, другая же половина детей не принимает его, делает попытки употребить в качестве ножа не карандаш, а находящийся рядом нож. Аналогичная картина наблюдается и в отношении употребления ножа в качестве карандаша. Почти все дети трехлетнего возраста (за исключением одного ребенка) и половина детей во всех остальных возрастах не принимают нож вместо карандаша и стремятся действовать с ним как с ножом.

Особых различий между младшими и старшими дошкольниками в этом эксперименте нет. Только трехлетние дети дают значительное число отказов. В остальных возрастах количество детей, принимающих игровое употребление, почти одинаково. Однако это лишь кажущееся отсутствие различий. Если проанализировать сопротивление игровому употреблению предмета (в тех случаях, когда все же удается добиться у отказывающихся детей принятия игрового употребления предмета), то оказывается, что у младших детей это сопротивление значительно больше, чем у старших.

Младшим детям, отказывающимся от игрового употребления предмета, экспериментатору по нескольку раз приходилось напоминать условия игры, и то они только иногда употребляли предмет в соответствии с переименованием. Например, Надя (3; 0) на предложение экспериментатора отрезать кусочек колбасы говорит: «Вот эту (показывает на молоток) вот этой? » (Показывает на нож. Берет нож и режет им молоток.) Эксп.: «Чем ты режешь?» Надя: «Этим надо?» Эксп.: «А что это у нас?» Надя: «Ножик». Эксп.: «А это что?» (Указывает на карандаш. Щадя: «Это карандаш. (Берет молоток, стучит им.) Молоток». Экспериментатор повторяет все условия и еще раз предлагает отрезать кусочек колбасы кукле. Надя (сразу режет карандашом молоток): «Вот». (Дает кукле молоток.)

У старших детей для принятия игрового употребления предмета достаточно лишь одного вопроса экспериментатора. Коля (5; 5) режет ножом молоток. Эксп.: «Чем ты режешь?» Коля: «Карандашом». (Сразу берет карандаш и режет им молоток.) Алла (5; 4) берет нож и им режет. Эксп.: «Чем ты режешь?» Алла: «Ножиком» . Эксп.: «А где у нас ножик?! Алла: «Вот будет нож». (Берет карандаш и режет им.) Она же на предложение экспериментатора нарисовать кукле домик и шарик берет карандаш. Эксп.: «Чем ты рисуешь? » Алла молча берет нож и чертит им по бумаге. Вла-дик (6; 0) берет нож и молоток. Режет. Эксп.: «Чем ты резал?» Владик: «Вот чем — ножом». Эксп.: «А где у нас нож?» Владик: «Вот». (Показывает на карандаш, берет его и режет.)

Таким образом, старших детей, не принимавших сразу игрового употребления предметов, гораздо легче побудить к их игровому использованию, чем младших, которые сильнее сопротивлялись этому; младшим детям необходимо настойчиво повторять игровые названия и активно побуждать к выполнению действия.

Чем объяснить, что во второй серии карандаш легко принимался вместо ножа, в то время как в третьей серии он не принимался половиной детей всех возрастов? Почему дети, легко употреблявшие карандаш вместо ножа, как только в условиях игры вводился наряду с карандашом настоящий нож, отказывались от игрового употребления карандаша и только после вмешательства экспериментатора принимали игровое употребление карандаша? Почему, наконец, в тех же опытах игровое использование молотка в качестве колбасы принималось всеми без исключения детьми?

Все эти факты указывают на то, что связи между словом (названием предмета) и системой действий, в нем закрепленных, могут вступать в различные взаимоотношения с системой связей предмета и его игрового употребления. Введение реального предмета усиливает связи предмета с действиями и ослабляет связи слова с действиями или даже вовсе тормозит их.

Есть основания предполагать, что связи действий с предметом и словом, его обозначающим, составляют единую динамическую структуру. Это несомненно так, в противном случае невозможно было бы игровое употребление предмета. Однако наши экспериментальные материалы показывают, во-первых, что для того, чтобы слово включилось в эту динамическую структуру, оно должно впитать в себя все возможные действия с предметом, стать носителем системы предметных действий; во-вторых, что, только впитав в себя всю систему действий, слово может заменить предмет; в-третьих, что система связей слова с действиями в определенных условиях может подчинить себе систему связей предмета с действиями; в-четвертых, что отношения этих двух систем связей претерпевают именно в дошкольном возрасте существенное изменение. Можно предположить, что игра как раз и представляет собой своеобразную практику оперирования словом, в которой и происходят эти изменения отношений между предметом, словом и действием.

Эксперименты, проведенные нами, были повторены Г. Л. Выготской (1966) с глухими детьми. Методика экспериментов была точно такой же, как в уже описанных опытах. Г. Л. Выготская предположила, что вследствие задержки в развитии речи у глухих детей, в отличие от слышащих, переименование предметов будет затруднено и вместе с тем словесное обозначение не будет определять игровых действий, которые окажутся более непосредственно связанными с ситуацией игры.

Эти предположения подтвердились лишь отчасти. На основании полученных данных Г. Л. Выготская пришла к следующим выводам:

1. Если половина трехлетних слышащих детей не приняла игровых названий предметов, то глухие испытуемые все согласились на переименование предметов, приняли их игровое название и сохранили их за предметами в течение всего эксперимента.

2. Если слышащий ребенок принял игровое название предмета, то он и действует с этим предметом в соответствии с его новым названием. Для слышащего ребенка это новое название предмета определяет собой и новый способ действия с ним. В тех случаях, когда слышащий ребенок отказывается выполнить игровое действие, он вслед за этим отказывается и от игрового названия этого предмета, возвращаясь к доигровому. Другими словами, если он согласится назвать кубик утюгом, то он начинает этим утюгом гладить, т. е. производить специфическое для нового названия действие. Если же ребенок отказывается гладить кубиком, то он тут же отказывается и от его игрового названия — «утюг» — и начинает снова называть его кубиком.

Другое мы наблюдаем у глухих детей. Легко согласившись назвать кубик утюгом, они вместе с тем, в большинстве случаев, не гладят им. Следовательно, приняв новое название, согласившись на него, глухие дети зачастую не выполняют с предметом действия, диктуемого новым названием, или выполняют действие формально. Принятое глухими детьми игровое название в меньшей степени, чем у слышащих детей, определяет собой способ и характер их действий. Почти безоговорочное принятие игровых названий глухими детьми, по-видимому, можно объяснить специфическим отношением глухого ребенка к слову педагога, который является для него основным источником получения речевых знаний.

Тот факт, что, приняв игровое переименование, испытуемые в ряде случаев не руководствовались им при выполнении действий, свидетельствует об ином уровне смыслового и функционального развития слова у глухого ребенка. Формально принимая предложенное переименование, глухие дети в ряде случаев действуют не в соответствии с этим новым названием предмета, а сообразуясь с его непосредственно воспринимаемыми особенностями. Слово у глухого ребенка еще не вобрало в себя системы всех связей, не заключает в себе достаточного обобщения и не регулирует полностью действия глухого ребенка.

«Специальное обучение речи, — пишет Г. Л. Выготская, — меняет отношение глухих детей к слову, дает им возможность понимать слово настолько, что оно начинает определять собой их действия. В результате обучения речь начинает регулировать действия глухих детей. Резкое увеличение (более чем в 11 раз) количества игровых действий, выполненных по словесной инструкции детьми третьего года обучения по сравнению с детьми первого года обучения, — убедительное доказательство этого» (1966, с. 183—184). Полученные в этом эксперименте данные были затем подтверждены и в экспериментах, носивших более естественный характер, — при организации игры, в которой требовалось заменить один предмет другим, функционально сходным.

Полученные в экспериментах Г. Л. Выготской данные заставляют критически пересмотреть взгляды некоторых психологов, которые вслед за Ж. Пиаже считают, что игровой символизм существенным образом не зависит от развития речи.

Понятие символа у Ж. Пиаже предполагает сходство между обозначаемым и обозначающим. Если вовлекаемые в игру предметы являются символами отсутствующих, но необходимых по ходу развертывания сюжета предметов, т. е. непосредственно их изображают, являются их образами, то действительно никакая речь не нужна. Слово в этом случае только повторяло бы то, что уже содержится в символе как образе отсутствующего предмета. Это как в пиктограмме, которая есть прямое указание на значение, минуя слово.

Согласно Пиаже, отношение символа к предмету в принципе такое же, как и отношение образа к предмету. Предмет-символ, с которым мы встречаемся в игре, — это образ обозначаемого предмета, но данный в другой материальной форме. При таком понимании символа-предмета, используемого детьми в игре, который непосредственно указывает ребенку на обозначаемый предмет, естественно, слово не играет никакой активной роли.

Однако такое представление о символизме в игре не вполне отвечает фактам. Как показали наши наблюдения и исследования, предметы, вовлекаемые в игру в качестве заместителей' необходимых, но отсутствующих предметов, чрезвычайно многофункциональны и вместе с тем их сходство с обозначаемыми предметами очень относительно. В чем, действительно, сходство между палочкой и лошадью? Палочка не есть даже очень схематизированный образ лошади. Но ведь она же, эта самая палочка, может быть и ружьем, и змеей, и деревом. Еще яснее такая многофункциональность выражена в бессюжетных игрушках. Небольшая палочка из строительного материала бывает и тарелкой, на которую кладут еду, и едой, которую кладут на листик, изображающий тарелку. Это зависит всецело от того, какое значение будет придано ребенком предмету в данный конкретный момент развертывания игры. Слово, которым ребенок называет многофункциональный предмет в игре, сразу ограничивает его назначение, определяет его функцию в данной игре — то, что с этим предметом можно и надо делать в игре, какие действия производить. Если кубик назван утюгом, то это значит, что с ним надо производить действия глажения; если кубик назван котлеткой, то его надо есть, а если тарелкой, то на него надо класть еду и его надо носить, как тарелку. Это возможно только потому, что само слово в этот период развития несет в себе опыт действий с предметами.

На первый взгляд может показаться, что сюжетные игрушки являются символами. Конечно, в них значительно больше изобразительности. Однако дети используют и эти сюжетные игрушки, изображающие животных, людей и т. п., очень разнообразно. Собачка может выполнять функцию ребенка, а кукла — не функцию ребенка, а функцию пассажира такси. Диапазон использования сюжетных игрушек очень широк.

Именно поэтому Л. С. Выготский предпочитал говорить о переносе значений с одного предмета на другой, а не о символизме. Такое замещение одного предмета другим происходит в игре на основе возможностей произвести с игровым предметом действие, необходимое для развертывания роли. Это существенно важный компонент игры. Благодаря такому замещению происходит утеря в действии его конкретности, его операционально-технической стороны и превращение его в изобразительное, передающее только его общее назначение (кормление, укладывание спать, уход за больным, купля и продажа, гуляние, умывание и т. п.).

Существенно важной для понимания роли символизации является эволюция действий в игре. Мы уже неоднократно указывали, что действие постепенно становится все более обобщенным и сокращенным. Я. 3. Неверович (1948) подвергла этот вопрос специальному исследованию. Она предлагала детям произвести действие в различных условиях: просто показать действие с воображаемым предметом; произвести действие с замещающим предметом, не имеющим строго фиксированного способа действий; произвести действие с замещающим предметом, имеющим строго фиксированный способ его употребления. Данные, полученные в этой работе, показывают, что именно в дошкольном возрасте ребенок переходит к показу способа действия, а иногда и общего рисунка движения.

В развитии игры мы встречаемся с символизацией по крайней мере дважды. Первый раз — при переносе действия с одного предмета на другой, при переименовании предмета. Здесь функция символизации заключается в разрушении жесткой фиксированности предметного действия. Символизация выступает как условие моделирования общего значения данного действия.

Во второй раз мы встречаемся с символизацией при взятии ребенком на себя роли взрослого человека, при этом обобщенность и сокращенность действий выступают как условие для моделирования социальных отношений между людьми в ходе их деятельности и тем самым прояснение ее человеческого смысла. Именно благодаря этому двойному плану символизации действие включается в деятельность и получает свой смысл в системе межчеловеческих отношений.
<< Anterior Próximo >>
= Ir para o conteúdo do livro =

Предмет — действие — слово (к проблеме символизма в ролевой игре)

  1. Assunto - ação - palavra (para o problema do simbolismo em um jogo de representação)
    Почти во всех описаниях детской игры в качестве одного из ее характерных признаков фигурирует игровое употребление предметов. При этом предметы, вовлекаемые ребенком в игру,, как бы теряют свое обычное значение и приобретают новое, игровое, в соответствии с которым ребенок их называет и производит с ними действия. Широко известны примеры игровых переименований и употребления предметов: палочка
  2. Слово и действие
    Для одних психологов до сих пор сохраняет силу древнее изречение: вначале было слово. Новые исследования едва ли оставляют сомнение в том, что слово не стоит в начале развития детского разума. Как правильно замечает Бюлер, по сходному поводу говорили, что в начале становления человека стоит речь. Может быть. Но до нее есть еще инструментальное мышление. Практический интеллект генетически древнее
  3. Особенности общения ребенка со взрослыми в ходе развития предметных действий и возникновение предпосылок ролевой игры
    Возникновение ролевой игры генетически связано с формированием под руководством взрослых предметных действий в раннем детстве. Предметными действиями мы будем называть исторически сложившиеся, закрепленные за определенными предметами общественные способы их употребления. Носителями предметных действий являются взрослые люди. На предметах непосредственно не указаны общественные способы их
  4. УЧЕТ ОСОБЕННОСТЕЙ ПОЛО-РОЛЕВОЙ, ВОЕННО-ВИДОВОЙ И ВОЕННО-РОДОВОЙ ПСИХОЛОГИИ В ПСИХОЛОГИЧЕСКОМ ОБЕСПЕЧЕНИИ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ ВОЙСК
    Воздействие психологических факторов войны на участников боевых действий осуществляется не непосредственно, а опосредуется многими переменными. К числу наиболее значимых из них можно отнести половые особенности военнослужащих и принадлежность их к различным профессиональным группам. Споры о том, место ли женщине на войне, сегодня уже бессмысленны. Женщины в армии, в том числе на полях
  5. O desenvolvimento de funções e ações motoras com objetos
    Destaque os movimentos e ações progressivos da criança (contribuindo para a aquisição de novas experiências) e os becos sem saída (cercando o mundo exterior). Os movimentos progressivos mais importantes: agarrar, manipular objetos, dominar o movimento ativo no espaço (segurar a cabeça, virar de lado, agarrar, sentar, engatinhar, andar). Movimentos e ações progressivos
  6. Объект и предмет психологического обеспечения боевых действий части
    Предметом исследований, в большинстве случаев, выступают индивидуальные психологические возможности воина, прежде всего его психологическая готовность к бою и психологическая устойчивость. Между тем очевидным является то обстоятельство, что замеренный уровень индивидуальной психологической готовности существенно изменяется при включении воина в разные воинские коллективы, при выполнении боевых
  7. Sujeito, problemas e métodos da psicologia do desenvolvimento
    Возрастная психология (ВП) – это отрасль психологической науки, изучающая возрастную динамику развития психики человека. Ее предметом являются возрастные особенности развития человека. Сюда относят особенности психофизического развития человека на каждом возрастном этапе, количественные и качественные изменения в психике и поведении человека при переходе из одной возрастной группы в другую,
  8. O problema do sujeito e método da psicologia
    Окончательного ответа на вопросы типа «что такое душа?» или «что такое психика?» не существует, хотя различные направления психологической науки иногда рискуют давать определения. Более продуктивным путем является, по-видимому, рассмотрение того, как менялись представления о душе (психике), т. е. как менялся предмет психологии; тем самым может быть обозначен спектр возможных подходов, в которых
  9. Проблема предмета военно-психологического исследования
    Психика – это свернутая вселенная. Система военно психологических явлений, возникающих в условиях воинской жизнедеятельности, настолько многообразна, что попытка изучить все неизбежно приведет к тому, что основательно не будет изучено ничего. Существенной характеристикой проблемы определения предметной области военной психологии является также то, что количество важных для развития науки задач
  10. Проблема выбора предмета военно-психологического исследования
    Типичной ошибкой допускаемой военным психологом при выборе ВПИ является то, что сначала нередко определяется тема диссертации, диплома, курсовой работы, а уже на этой основе формулируется проблема исследования. Такой выбор проблемы имеет далеко идущие негативные последствия. По определению Б.Ф. Ломова, системообразующим фактором деятельности является вектор «мотив-цель». Если военным
  11. Экспериментальное формирование предпосылок ролевой игры
    В уже описанных нами исследованиях Ф. И. Фрадкиной и Л. С. Славиной были показаны предпосылки и условия перехода от манипулятивной и предметной деятельности к игре у детей младшего дошкольного возраста. Однако в этих исследованиях вопрос о предпосылках перехода к ролевой игре и о функции взрослого в формировании этих предпосылок был, скорее, только поставлен, но не решен экспериментально.
  12. O desenvolvimento do papel no jogo
    Uma das tarefas essenciais no estudo da dramatização de papéis é esclarecer a questão dos pré-requisitos psicológicos subjacentes à assunção da criança e o desenvolvimento do conteúdo do papel desempenhado pela criança no jogo. Junto com isso, é importante esclarecer as mudanças na atitude da criança em relação ao papel desempenhado no jogo. Essas questões foram o assunto de nossa pesquisa. Já indicamos que
  13. Развитие отношений ребенка к правилам в игре
    Мы установили, что для ролевой игры характерным является подчинение правилу, связанному с ролью, которую берет на себя ребенок. Связь правила с ролью в творческой игре органическая, правила определяются основным содержанием роли и усложняются по мере развития и усложнения этого содержания. Естественно, возникает вопрос об отношении ребенка к правилу и о психологических механизмах подчинения
Portal médico "MedguideBook" © 2014-2019
info@medicine-guidebook.com